Трансформация глобального экономического порядка, сопровождающаяся фрагментацией институтов многостороннего регулирования (ВТО, МВФ, Всемирный банк) и усилением технологического соперничества между ведущими державами, актуализирует поиск альтернативных моделей международного сотрудничества. Площадки ШОС и БРИКС в этом контексте приобретают статус экспериментальных полигонов для выработки новых норм и институтов технологического взаимодействия, способных противостоять политике санкций и протекционизма.

Для Российской Федерации, столкнувшейся с беспрецедентным санкционным давлением и разрывом традиционных научно-технических связей с Западом, вопрос переориентации международной кооперации на страны Глобального Юга и Азии приобрел характер экзистенциального вызова. В период с 2022 по 2026 гг. произошла радикальная трансформация ландшафта международного научного сотрудничества России: приостановлено участие в программе ЕС Horizon Europe, ограничено взаимодействие с ЦЕРН, прекращен доступ к ряду международных исследовательских инфраструктур, что потребовало форсированного создания собственных механизмов интеграции [1].

Ответом на эти вызовы стала институциональная реформа национальной системы управления развитием. С 2025 года в России стартовал обновленный цикл национальных проектов, рассчитанных до 2030 года. В отличие от предыдущего периода (2019–2024), новые проекты имеют выраженный технологический уклон и имплицитно содержат внешнеполитическое измерение — синхронизацию с приоритетами партнеров по ШОС и БРИКС [2]. Особую актуальность это приобретает в контексте председательства России в БРИКС в 2024 году и последующей реализации принятых решений, включая расширение объединения и запуск новых механизмов сотрудничества.

Цель настоящего исследования — проанализировать институциональные механизмы, посредством которых национальные проекты России обеспечивают достижение ЦУР (прежде всего целей 9 — индустриализация и инновации, 17 — партнерство, 4 — качественное образование) в контексте технологического сотрудничества на площадках ШОС и БРИКС. Особое внимание уделяется выявлению системных противоречий между декларируемыми целями равноправного партнерства и реальными практиками технологических обменов, а также разработке рекомендаций по совершенствованию институциональной архитектуры.

Исследование базируется на трех группах источников. Первую группу составляют официальные документы и нормативные акты: паспорта национальных проектов 2025–2030 гг., Указ Президента РФ № 309 от 4 мая 2024 г., Концепция экономики данных до 2030 года, а также итоговые документы саммитов БРИКС и ШОС 2024–2026 гг.

Вторая группа включает аналитические и статистические данные: результаты экспертного опроса 2024 г. (25 информантов из числа российских деловых, научных и политических кругов, участвующих в БРИКС-сотрудничестве) [3]; данные Scopus и Web of Science за 2019–2025 гг. по совместным публикациям российских ученых; бюджетные показатели национальных проектов [2; 4].

Третью группу представляют эмпирические кейсы: материалы XVII Международного IT-Форума с участием стран БРИКС и ШОС (Ханты-Мансийск, июнь 2026 г.) [5]; опыт участия Уральского федерального университета в конференциях FEBRICS и Университета ШОС; инициативы Госкорпораций «Росатом» и «Роскосмос» по созданию совместных проектов со странами-партнерами.

В качестве метода использован кейс-стади с элементами процесс-трейсинга (process-tracing), позволяющего проследить причинно-следственные связи между институциональными решениями на уровне национальных проектов и их реализацией на международных площадках.

С позиции нового институционализма (Д. Норт, Р. Коуз), национальные институты развития выступают не просто исполнителями государственных программ, а «правилами игры», снижающими трансакционные издержки международного технологического обмена [6]. В условиях разноскоростного развития стран-участниц ШОС и БРИКС успех достижения ЦУР определяется не столько объемом инвестиций, сколько «институциональной плотностью» — наличием механизмов гармонизации стандартов, взаимного признания цифровых сертификатов и подготовки кадров, способных работать в гетерогенной технологической среде.

Важной теоретической категорией выступает концепция технологических режимов (Ф. Мальерба, С. Уинтер): страны-лидеры задают траекторию (технологический коридор), тогда как догоняющие экономики выбирают стратегию «прилипания» (catch-up) или «перескока» (leapfrogging) [7; 8]. Россия в рамках ШОС и БРИКС одновременно занимает обе позиции: в атомной и космической сферах — лидер, задающий стандарты; в сфере гражданского ИИ, микроэлектроники и производства станков — догоняющий, использующий кооперацию для преодоления разрыва.

Особую значимость приобретает концепция «зависимого развития» применительно к технологическим обменам внутри БРИКС. Как показано в исследовании Капогузова и Шерешевой [3], существует риск воспроизводства модели технологической подчиненности, которая ранее проявлялась в отношениях России со странами Запада. В рамках БРИКС этот дисбаланс может принять новые формы: Китай, обладая значительными технологическими заделами, не готов делиться новейшими ключевыми технологиями, предпочитая ограничиваться поставками готовой продукции, что подтверждается и данными о структуре

С 2025 года система национальных проектов России включает 20 направлений, консолидированных в четыре крупных блока: социальный, инфраструктурный, технологический и стратегический [2]. Ключевой особенностью нового цикла является смещение акцента с инфраструктурных проектов (доминировавших в 2019–2024 гг.) на технологические проекты лидерства. Суммарное бюджетное финансирование на 2025–2030 гг. составляет порядка 60 трлн рублей, что на 15% больше предыдущего цикла в реальном выражении.

В рамках технологического блока особое место занимает национальный проект «Экономика данных и цифровая трансформация государства» (2025–2030), выступающий базовым институциональным фильтром для международного обмена. Его ключевой инструмент — создание национальных стандартов обработки и хранения данных, совместимых с цифровыми регламентами стран БРИКС [4]. Анализ бюджетного распределения позволяет выявить стратегические приоритеты: на «Инфраструктуру доступа к интернету» в 2025 г. выделено 125,2 млрд руб.; на «Цифровое государственное управление» на весь период — 474,9 млрд руб.; на «Отечественные решения» — 26,4 млрд руб. в 2025 г.; на «Инфраструктуру кибербезопасности» — 12,2–13 млрд руб. ежегодно.

В среднесрочной перспективе (2027–2029 гг.) наблюдается перераспределение ресурсов в сторону социальной сферы и прикладных разработок. Проект «Цифровые платформы в социальной сфере» демонстрирует наиболее значительный рост финансирования — с 8 млрд руб. в 2025 г. до 30,3 млрд руб. к 2029 г. [4].

Эмпирическим подтверждением эффективности данного подхода служат итоги XVII Международного IT-Форума в Ханты-Мансийске (июнь 2026 г.), собравшего делегации 40 стран, включая Зимбабве, Анголу и Уругвай. Заключенные 16 соглашений касались конкретных институциональных форм внедрения российских цифровых решений: системы ИИ-диагностики в здравоохранении, цифровых платформ для добывающих секторов, а также создания совместных центров обработки данных [5].

Согласно экспертным оценкам, доля домохозяйств с доступом к интернету к 2030 году должна достичь 97%, а доля отечественных технологий и оборудования в критической информационной инфраструктуре — 75% [4].

Национальные проекты формируют несколько ключевых институциональных каналов вывода российских технологических компетенций на внешний контур:

1.Аграрный Альянс БРИКС. Национальный проект «Технологическое обеспечение продовольственной безопасности» институционально увязан с инициативой Госкорпорации «Роскосмос» по предоставлению данных дистанционного зондирования Земли (ДЗЗ) для сельхозмониторинга стран ШОС и БРИКС. Это предложение стало основой для создания БРИКС Аграрного Альянса — новой наднациональной институциональной структуры, в которой Россия выступает технологическим донором, предоставляя единую геоинформационную платформу на основе космических данных и алгоритмов машинного обучения [9].

2.Атомная и космическая платформы. В рамках национальных проектов «Новые атомные и энергетические технологии» и «Космос» Госкорпорации «Росатом» и «Роскосмос» формируют многоуровневые институциональные конструкции. «Росатом» развивает ядерно-энергетическую платформу БРИКС, включающую не только строительство АЭС, но и подготовку кадров, обращение с радиоактивными отходами и производство медицинских изотопов [9]. «Роскосмос» участвует в создании совместно с Китаем международной научной лунной станции, а также предоставляет данные ДЗЗ для стран Африки и Юго-Восточной Азии. Эти проекты создают прецедент, когда Россия задает технические стандарты и регуляторные нормы, что в терминах институциональной экономики снижает неопределенность для стран-реципиентов.

3.Сетевой университет БРИКС и Университет ШОС. Национальные проекты «Молодежь и дети» (исполнение на 2026 г. — 38%) и «Кадры» (бюджет 15 млрд руб. на 2026 г.) ориентированы на подготовку инженерно-технических кадров по 186 специальностям [2]. Институциональным каналом вывода этих компетенций на внешний контур выступает Сетевой университет БРИКС и Университет ШОС. В рамках нацпроекта «Молодежь и дети» реализуются два ключевых инструмента: Передовые инженерные школы (ПИШ) — к 2030 году планируется создать сеть из 100 таких школ, и программа «Приоритет-2030», цель которой — сформировать более 100 прогрессивных университетов как центров научно-технологического развития. Показательный кейс: делегация Уральского федерального университета в 2025 году презентовала инженерные разработки на конференциях FEBRICS и Университета ШОС в Китае, причем выступления велись на китайском языке, что фиксирует высокий уровень институциональной включенности.

Анализ данных Scopus за 2019–2025 гг., проведенный Захаровой В.В. [1], показывает стремительную переориентацию международных научных связей России. Если ранее лидирующие позиции занимали США и Германия, то в 2023–2025 гг. первое место по числу совместных публикаций занял Китай, поднявшийся с шестой строчки за шесть лет. Параллельно в десятку лидеров вошли Индия (с 2021 года) и Казахстан.

Однако этот количественный рост сопряжен с качественными ограничениями. Как показано в исследовании Капогузова и Шерешевой [3], китайские партнеры демонстрируют неготовность делиться новейшими ключевыми технологиями, предпочитая ограничиваться поставками готовой продукции. В результате существует риск воспроизводства в рамках БРИКС модели технологической подчиненности, ранее проявлявшейся в отношениях России со странами Запада.

Эксперты выделяют несколько фундаментальных институциональных препятствий:

1.Структурный разрыв в инновационном развитии. Страны БРИКС находятся на разных уровнях технологического развития, что создает асимметрию переговорных позиций. Согласно индексу Глобальной конкурентоспособности, разрыв между Китаем (11-е место) и Россией (45-е место в 2025 г.) по инновационному потенциалу сохраняется и даже увеличивается в отдельных секторах.

2.Кадровые риски. Быстрорастущие центры вроде Китая, Индии и ОАЭ становятся мощными «магнитами» для научных талантов, усиливая «утечку умов» из России. По данным РАН, за 2022–2025 гг. число российских исследователей, работающих за рубежом, выросло на 12%, при этом основным направлением миграции стали страны Азии.

3.Слабая коммерциализация. Критический разрыв в России существует на стадии перехода от теории и лабораторных образцов к промышленным технологиям и коммерческим продуктам. Доля внедренных разработок в общем объеме НИОКР составляет менее 10%, что в 2–3 раза ниже показателей Китая и Южной Кореи [1].

Директор департамента по работе с регионами ЭИСИ Дарья Кислицына подчеркивает принципиальный момент: технологический суверенитет не означает необходимость производить в России весь спектр товаров и услуг [10]. Для ряда отраслей перспективнее развивать кооперацию с партнерами из ЕАЭС, БРИКС и ШОС. Речь идет о наличии отечественных решений по критически важным направлениям. Более амбициозная задача — технологическое лидерство, предполагающее увеличение внутренних затрат на исследования и разработки как минимум до 2% ВВП к 2030 году, в том числе за счет роста инвестиций частного бизнеса [4].

В контексте новых вызовов 2026 года, включая ужесточение вторичных санкций и технологическую блокаду со стороны США и ЕС, особую остроту приобретает проблема доступа к зарубежным электронным компонентам и программному обеспечению. В этих условиях сотрудничество в рамках БРИКС и ШОС становится не альтернативой, а критически важным каналом для поддержания технологического суверенитета России в среднесрочной перспективе. Однако для его эффективности требуется пересмотр подходов к интеграции: необходим переход от разрозненных проектов к системной институциональной архитектуре, включающей механизмы совместного финансирования, трансфера технологий и защиты интеллектуальной собственности.

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующие выводы.

• Система национальных проектов 2025–2030 гг. выполняет двойную функцию: с одной стороны, она служит инструментом достижения ЦУР на внутреннем контуре (индустриализация, образование, инфраструктура); с другой — формирует институциональные «мосты» на площадках ШОС и БРИКС, позволяя России выступать как технологическим донором (атом, космос), так и активным участником кооперативных режимов (цифровизация, кадровое развитие).
• Сохраняющаяся асимметрия технологических обменов внутри БРИКС создает риск воспроизводства модели технологической подчиненности. Китай, как наиболее технологически развитый партнер, не готов делиться ключевыми компетенциями, что ставит под сомнение достижение равноправного партнерства, декларируемого в документах БРИКС.

Для развития институциональной архитектуры рекомендуется:

1.Переход к стратегии «интеграционного лидерства». Вместо модели «догоняющего развития» России следует фокусироваться на интеграции сильных сторон участников БРИКС-сотрудничества в ресурсной и технологической сфере, создавая комплементарности, в которых российские конкурентные преимущества (ядерные технологии, космос, фундаментальная наука) становятся невоспроизводимыми для партнеров [9].

2.Усиление институтов коммерциализации. Критический разрыв между фундаментальной наукой и промышленным внедрением требует создания специализированных институтов трансфера технологий, ориентированных на рынки стран БРИКС, включая совместные венчурные фонды и технологические платформы.

3.Развитие кадровой экосистемы. Формирование привлекательных условий для научной работы в России — не через запреты, а через создание конкурентной среды финансирования, инфраструктуры и международной мобильности. Это включает повышение заработной платы исследователей, развитие мегасайенс-установок и упрощение визовых режимов для ученых из стран-партнеров.

4.Требует отдельного изучения вопрос о формировании наднациональных институтов в рамках БРИКС — механизмов разрешения технологических споров, стандартизации и взаимного признания результатов интеллектуальной деятельности. В условиях отсутствия таких институтов возрастают риски институциональных ловушек и закрепления технологической иерархии.

Таким образом, институциональная архитектура достижения ЦУР через сотрудничество в рамках ШОС и БРИКС находится в стадии активного формирования. Успех этого процесса будет зависеть от способности России и ее партнеров преодолеть унаследованные асимметрии и создать эффективные институты совместного технологического развития, ориентированные на долгосрочные стратегические интересы всех участников.